Феномены памяти — справочник студента

Мы часто пренебрегаем памятью: умение запоминать кажется почти бесполезным, когда все нужные сведения за секунду может выдать Google. Но на самом деле всё, что мы делаем, связано с нашей памятью — даже само умение пользоваться поисковиками.

Как формируются воспоминания и закрепляются новые навыки? Какое место отводилось памяти в разных культурах? Как можно усовершенствовать способность к запоминанию, не перегружая свой мозг бесполезными фактами?

alt

Узнай стоимость своей работы

Бесплатная оценка заказа!

Оценим за полчаса!

Мы собрали 9 самых информативных, умных и полезных книг, которые помогут разобраться в этих вопросах.

1. Джошуа Фоер — «Эйнштейн гуляет по луне. Наука и искусство запоминания»

Феномены памяти - Справочник студента

Американский научный журналист (и брат писателя Джонатана Фоера) однажды написал несколько статей о турнирах мнемоников — супергероев в мире памяти. А затем узнал о механизмах запоминания и уже через год сам стал чемпионом США в этом странном виде спорта.

Его книга — своеобразное сочетание мемуаров и теоретического трактата: описание мнемонических приёмов, корни которых уходят ещё в античную риторику, сочетается с рассказами об эксцентричных персонажах вроде саванта Дэниела Таммета и Е.Р.

, память которого ограничена несколькими секундами, и дневниковыми отчётами о месяцах тренировок.

Вместе с тем это книга с хорошей, почти детективной интригой и множеством интересных наблюдений, от которых иногда хочется смеяться, а иногда — плакать.

Вот что я понял: то, как мы воспринимаем мир и как ведем себя в нем, зависит от того, как и что мы помним. Мы все — просто набор привычек, которым придает форму наша память.

alt

Узнай стоимость своей работы

Бесплатная оценка заказа!
Читайте также:  Проблемы комплексной диагностики успешности учебной деятельности - справочник студента

Оценим за полчаса!

Мы контролируем свою жизнь, постепенно меняя эти привычки, то есть меняем структуру нашей памяти.

Мы можем находить смешное в мире, связывать прежде не связанные понятия, генерировать новые идеи и создавать культуры — и все эти способности, человеческие по своей сути, связаны с памятью.

Никогда ещё роль памяти в культуре не ослабевала столь стремительно, как сегодня, и никогда прежде у нас не было такой насущной необходимости в совершенствовании своих способностей помнить.

2. Александр Лурия — «Маленькая книжка о большой памяти (ум мнемониста)»

Феномены памяти - Справочник студента

Книга, написанная одним из основателей нейропсихологии ещё в 1965 году, основана на 30-летних наблюдениях за человеком с очень странной памятью. Ш. (Соломон Шерешевский) мог запомнить и почти мгновенно воспроизвести бессвязный ряд чисел и букв даже спустя десяток лет.

Это одно из первых подробных описаний синестезии. Теми приёмами, которыми Ш. поначалу пользовался интуитивно — метод мест, образа и фона, ярких ассоциаций — может овладеть и абсолютно нормальный человек. Лурия не только делает научное описание мнемоника, но и сочувственно вглядывается в его жизнь.

  • Человек, в сознании которого звук сливался с цветом и вкусом, у которого каждое мимолетное впечатление рождало яркий и неугасающий образ, для которого слова имели такое непохожее на наши слова значение, такой человек не мог складываться, как другие люди, иметь такой же внутренний мир, такую же биографию.
  • Человек, который всё видел и синестезически переживал, не мог так же, как мы, ощущать вещи, видеть других и переживать самого себя.

3. Дональд Норман — «Память и научение»

Феномены памяти - Справочник студента

Книга известного американского психолога-когнитивиста и теоретика дизайна, которая послужит отличным введением в когнитивные и нейрофизиологические основы памяти и поможет лучше понять, как она связана с мышлением и приобретением новых навыков.

Главная функция памяти — не просто запоминание, а выстраивание ассоциаций, семантических сетей. Не смотря на все технологические революции, это свойство человеческой психики ничем заменить пока не удалось.

Читайте также:  Прогнозирование сбыта - справочник студента

Человеческая память удивительна. Её могущество и её недостатки потрясающи. Главное свойство памяти — это стремление создавать связи, взаимоотношения между отдельными элементами.

По-видимому, эти ассоциации заложены в самой природе механизмов нашей памяти. Они позволяют соотносить различные наши впечатления, выявлять их общие черты, использовать прошлый опыт как основу для толкования настоящего.

Они способствуют силе творческого мышления и в то же время отвлекают от сосредоточенных мыслей.

В наших странствиях по паутине взаимосвязанных воспоминаний каждый встреченный нами предмет стремится отвлечь нас. Для логического мышления нужна душевная глухота, нужно не поддаваться соблазну приятных воспоминаний, а нырять через них прямо к цели.

4. Эрик Кандель — «В поисках памяти»

Феномены памяти - Справочник студента

Научно-биографическая книга нейробиолога, который в 2000 году стал лауреатом Нобелевской премии по физиологии и медицине за работу по изучению взаимосвязей между нейронами.

Это рассказ о биологических основах человеческой психики через историю достижений молекулярной биологии, психологии, нейрофизиологии и других научных направлений XX века, а также рассказ о личной судьбе и карьере автора, который многое говорит не только о памяти, но и о том, каково это — посвятить свою жизнь науке.

На протяжении моей научной карьеры сообщество биологов почти безошибочно продвигалось от открытия молекулярной природы гена и генетического кода к прочтению всего человеческого генома и выяснению генетических основ человеческих болезней. Теперь мы стоим на пороге открытия многих аспектов работы психики, в том числе психических расстройств, а впоследствии, быть может, сумеем разобраться и в биологической природе сознания.

Наше общее достижение — та синтетическая дисциплина, которая возникла в рамках биологических наук за последние пятьдесят лет, — поистине феноменально.

5. Френсис Йейтс — «Искусство памяти»

Феномены памяти - Справочник студента

Классическая работа в жанре «истории идей» рассказывает о традициях искусства запоминания от античности до XVII века: от Симонида Кеосского, которому приписывают открытие техники «дворца памяти», до Лейбница, связывавшего запоминание с математикой, каббалой и монадологией.

Йетс методично и глубоко раскрывает взаимосвязь взглядов на механизмы запоминания с историческим, культурным и идейным контекстом, и показывает, как формировались базовые приёмы мнемотехники, которые используются и сегодня.

История формирования памяти соприкасается с жизненными точками истории религии и этики, философии и психологии, искусства и литературы, научной методологии. Искусная память как часть риторики принадлежит риторической традиции; память как способность души принадлежит теологии.

Когда мы отдаем себе отчет в том, насколько глубоки корни предмета нашего исследования, уже не вызывает удивления, что оно открывает нам новый вид на многие величайшие проявления нашей культуры.

6. Гарри Лорейн, Джерри Лукас — «Развитие памяти»

Феномены памяти - Справочник студента

Пожалуй, первая книга, на которую стоит обратить внимание, если вы ищите легкий и удобный в применении self-help по развитию и укреплению памяти.

Лорейн — один из самых известных мировых специалистов по мнемонике, его работы регулярно появлялись в списках бестселлеров. Запоминать числа, иностранные слова, лица и даты, выступления и прочитанные книги — всё это можно делать лучше с помощью простых мнемонических приёмов, которые принесут пользу в повседневной жизни.

Как жаль, что такие «шестеренки» воображения, как наблюдательность, любопытство, восторг и так далее, которые крутились как сумасшедшие в детстве, по мере взросления начинают вращаться все медленнее и медленнее. Каким-то образом общество заставляет нас отключать воображение. У детей же никогда не бывает проблем с формированием самых глупых и смешных ассоциаций. Они делают это легко и непринужденно.

Тренировка улучшит вашу способность к воображению, а также наблюдательность — по мере того как вы будете работать над собой. Довольно скоро вы обнаружите, что, думая о двух предметах, вы сразу начинаете связывать их забавными, нелогичными ассоциациями — они первыми приходят вам в голову.

7. Артур Думчев — «Помнить всё»

Феномены памяти - Справочник студента

Книга эксперта по развитию памяти и автора одной из наших колонок максимально ориентирована на практику. Это сборник советов и приёмов, которые помогут не только лучше запоминать, но и эффективнее пользоваться информацией, накопленной в памяти.

Специальные мнемотехники позволяют любому человеку запоминать неограниченные объёмы информации, причем не имеет значения, какими способностями вы обладаете.

Этот процесс можно сравнить с использованием автомобиля: не обязательно быть Шумахером, чтобы добраться из точки А в точку Б. Хотя Шумахер и сможет приехать быстрее, любой человек, умеющий водить автомобиль, всегда обгонит пешехода.

В книге вы найдете и правила дорожного движения, и инструкцию к использованию транспортного средства.

8. Стивен Роуз — «Устройство памяти. От молекул к сознанию»

Феномены памяти - Справочник студента

Прекрасный пример научно-популярной литературы на стыке разных дисциплин: нейрофизиологии, психологии, философии и социологии. Роуз — известный нейропсихолог, работавший над лекарством от болезни Альцгеймера и автор книг, предназначенных для широкой аудитории, которая хочет разобраться в механизмах работы мозга, памяти и обучения.

В 1993 году эта книга получила приз Лондонского королевского общества за лучшую работу о науке. Она не устарела до сих пор — главным образом благодаря ясному языку и полной вовлечённости автора в то, о чём он пишет.

..мне хочется большего.

Хочется рассказать вам, что значит быть ученым-нейробиологом, планировать эксперименты, проводить обучение животных, исследовать их биологию, строить (и отвергать) теории, популяризировать мою и близкие к ней науки.

Я пишу эту книгу не как наблюдатель со стороны. Она не будет ни учебником, ни обзором достижений. В ней я хочу поделиться волнениями и переживаниями, которые сопутствовали моей более чем двадцатилетней работе в лаборатории.

Одновременно я рассчитываю хотя бы немного сгладить противоречие в собственной жизни, связанное с тем, что в лаборатории я выступаю по возможности в роли объективного наблюдателя, а за её стенами становлюсь субъективным, как любой другой человек.

9. Морис Хальбвакс — «Социальные рамки памяти»

Феномены памяти - Справочник студента

Книга французского психолога и социолога, ученика Анри Бергсона и Эмиля Дюркгейма показывает, что память — это не только психический, но и социальный феномен. Находясь среди разных людей, в разных ситуациях и контекстах мы в буквальном смысле помним разные вещи; также и память рабочего отличается от памяти аристократа.

Хальбвакс показывает, какие механизмы используют люди в своей коллективной жизни, чтобы непрерывно реконструировать память о прошедших событиях.

…человек приучен понимать видимое и переживаемое им благодаря общественной выучке, и его ум образуется из идей (почти все они носят отчасти словесный характер), исходящих из его ближайшего или более удалённого человеческого окружения. Разумеется, во сне эта выучка чрезвычайно ослабевает; индивид больше не испытывает давления со стороны этих групп. […]

У спящего память функционирует не столь точно и не может работать со столь сложными комплексами воспоминаний, как память бодрствующего человека, которая имеет в своем распоряжении все его умственные способности и с их помощью может опираться на коллективный опыт, гораздо более устойчивый, лучше организованный и гораздо более обширный, чем его собственный.

Если вы знаете какие-то книги о памяти, которые заслуживают внимания, но были нами возмутительным образом проигнорированы, будем рады увидеть ваше мнение в х.

Источник: https://newtonew.com/book/nine-books-about-memory

Какие феномены памяти существуют?

Память делится на сенсорную, кратковременную и долговременную. Это по временным факторам. А также на образную, эмоциональную, словесно-логическую, имплицитную и эксплицитную.

Образная — это воспринятые жизненно важные явления и объекты, эмоциональная — хранит чувства, словесно-логическая присуща только человеку, имплицитная — бессознательное запоминание, эксплицитная — то, что запоминаем сознательно.

Огромное внимание уделяется так называемой «рабочей памяти». Это объем информации, которым все пользуются в повседневной жизни, складывающийся путем избирательного внимания. Например, если вы художник, то храните в памяти образы и краски, а если архитектор — то нужные чертежи и дизайнерские проекты фасадов.

Первый феномен памяти — это организация причинно-следственных связей между рефлексами и поведением, биологический детерминизм, доказанный великим Павловым. Каждый человек может на себе проверить этот феномен. Представьте апельсин, и сразу во рту появится вкус сладкого апельсина.

Приятно?

Второй феномен памяти — записывается все, но воспроизводится лишь частично, избирательно. Психологи утверждают, что человек помнит все, с чем встречался в жизни: запахи, звуки, ситуации, цифры, людей и т. д. Под гипнозом он может это воспроизводить.

Третий феномен — это дежавю и жамэвю. Первое — уже виденное, второе — невиденное никогда. И дежавю, и жамэвю психиатры относят к психическим расстройствам, таким как шизофрения или органический психоз, хотя исследования подтверждают, что дежавю испытывали хотя бы один раз в жизни 97 процентов людей.

Четвертый — человеческий мозг может запомнить 1020 бит информации. Такое количество данных не содержат даже крупнейшие библиотеки мира.

Пятый — мозговая физзарядка. Это уникальная зарядка, которую выполняет процесс памяти. Сначала усвоение, затем сохранение в кратковременной памяти, позже сортировка и только потом сохранение в долговременной памяти. Вот такие несложные функции регулярно выполняет память каждого.

Конечно, необходимо сказать и о тренировке памяти. Для начала это проговаривание, известный метод заучивания, рассказывание выученного несколько раз самому себе. Затем — записывание или составление конспекта или шпаргалки.

Вообще, писать шпаргалки полезно, при переписывании материала в шпаргалку происходит систематизация и сохранение информации. И последнее — мнемонический, или ассоциативный способ тренировки.

Для этого подбираются слова, образы, цифры или понятия (лучше забавные) к словам для последующего запоминания и фиксации. Этот способ часто используют шпионы. Он прост и эффективен.

Таким образом, можно сказать, что наша память, с одной стороны, очень простой психический процесс, с другой — необычайно сложный, о чем говорят пять интересных феноменов.

Источник: https://ShkolaZhizni.ru/psychology/articles/60433/

«Памяти памяти» Марии Степановой. О чем на самом деле одна из важнейших книг, написанных в 2017 году на русском языке — Meduza

В «Новом издательстве» вышла книга поэта Марии Степановой «Памяти памяти», посвященная ее семье и выстраиванию отношениям с прошлым. По просьбе «Медузы» книгу Степановой — один из важнейших текстов, написанных на русском языке в последние годы, — прочитал литературный критик, поэт Лев Оборин.

Начну издалека, подделываясь под способ разговора этой книги.

Когда-то еще в ЖЖ (на языке ЖЖ уже осела та пыль времени, которая, по Степановой, объединяет тексты всех направлений, написанные в одну эпоху) в х у крупного блогера люди рассказывали о себе, а им задавали вопросы (теперь таким развлекаются на Reddit).

И вот среди музыкантов, рестораторов, торговцев автомобилями появился человек, заявивший, что он — путешественник во времени, родом из какого-то, условно говоря, XXVII века, специалист по нашей эпохе.

Ему стали, конечно, задавать вопросы в духе «что будет с рублем» и «кто победит на выборах», он изящно уклонялся от прямых ответов, а потом его спросили: «А что самое трудное в жизни путешественника, попавшего в нашу эпоху?» Ответ был примерно такой: «Для меня самое трудное — понимать, что вы все мертвецы». Это выглядело даже не страшно, а просто неожиданно — настолько, что в этот-то момент показалось, что человек не сочиняет.

Читайте также:  Параллельность прямых и плоскостей - справочник студента

Мы еще не изобрели машину времени, и в будущем, кажется, не изобретем: путешественников оттуда что-то не видно, остается только предполагать, что мы им кромешно неинтересны. Некоторым из нас приходится самим становиться хрононавтами, возвращаться к мертвецам — чтобы если не оживить их, то понять, что они были живы. 

Книга Марии Степановой «Памяти памяти», лучшая русская проза года (да, возможно, и не только этого), появилась именно из этого естественного желания, пронесенного через всю жизнь: спасти и сохранить, рассказать о своих родных, неприметных на фоне большой истории.

В уста каждого из них можно вложить формулу, когда-то найденную Платоновым: «Без меня народ неполный», — но важнее для замысла этой книги то, что неполным без «своих мертвых» оказывается конкретный человек. «Памяти памяти» по методу — исследование, а не семейная хроника.

Часто думают, что личная заинтересованность противопоказана исследователю (хотя, как мы знаем из физики, сам факт наблюдения уже влияет на наблюдаемое), — и ближе к финалу Степанова недаром пишет, что книга получилась больше про нее, чем про семью.

Но для того, чтобы книга получилась про нее, она и должна была стать своей семьей.

Экстремальный пример такого становления — фотоальбом канадца Рафаэля Голдчейна «I Am My Family», о котором среди прочего рассказывает Степанова.

Голдчейн сделал десятки автопортретов, представ на них в образах своих погибших в Холокосте предков, людей, от которых не сохранилось ничего, кроме скудных сведений, переработанных в изображения.

К большинству родных Марии Степановой история, к счастью, была добрее; скажем, еврейство — одна из постоянных тем семейного нарратива — всякий раз оказывается здесь судьбоносным, но не фатальным. Тем не менее «хрупкость и незаметность» их жизни кажется уязвимостью, проблемой, требующей разрешения.

Главный русский роман — который в стихах — начинается болезнью дяди; «Памяти памяти» — фразой «Умерла моя тетя».

Нелюбимый онегинский дядя — всего лишь повод поселиться в большом доме под холмом, где только чужие глаза увидят всю обстановку как бесценную, где предметы будут «душу томную живить полумучительной отрадой» — но это будет душа не хозяина, а незваной гостьи.

Огромный и беспорядочный архив любимой тети Галки, где личные записи (в которых личность поразительно отсутствует) соседствуют с газетными гороскопами, вполне может стать отправной точкой для исследователя своего рода. Но книга Марии Степановой устроена много сложнее. 

Если говорить лишь о структуре книги, то устроена она вот как: в ней три части, девять глав — десять глав — четыре главы; в первых двух частях главы перемежаются неглавами — подлинными письмами родных, документами, хранящими их голоса.

Вокруг этих писем — фотографии, предметы быта; все они только описаны, а не показаны.

Степанова много пишет о недоверии к изображениям, которых стало сейчас слишком много, они — от официальных фотографий до селфи — претендуют на то, чтобы протоколировать и повторять всю жизнь, не улавливая ее сути. 

А Степановой нужно уловить именно суть, и по мере вглядывания в собранный по частям семейный архив ей все понятнее, что прямой дороги к сути нет.

Нужно не только в архивных, но и в ритуальных интересах побывать в тех местах, где жили и умирали предки, — и Степанова приезжает в Париж, в Саратов, в Херсон.

Нужно обратиться за помощью к тем, кто, каждый со своей целью, отвечал на вопросы, которые ставит память — и вторая часть книги разделяется на несколько блестящих эссе о Мандельштаме и Зебальде, о Рафаэле Голдчейне и Фраческе Вудман, о художнице Шарлотте Саломон.

Все они сшиты общей нитью цели — прийти к пониманию того, что такое память и как с ней можно обращаться, но нить эта такого свойства, что ее постоянно приходится нащупывать. Ближе к концу второй части есть глава о мальчике Лёдике, погибшем на войне, — двоюродном брате деда Степановой. Здесь наконец она хватается за нить крепко. 

Герои мировой культуры, от четырехглавого пантеона русских поэтов XX века до известных, но для русского читателя маргинальных западных фотографов и художников, образуют в «Памяти памяти» сложную констелляцию — отдельную художественную систему, работающую потому, что все они так или иначе думали над проблемами, волнующими Степанову, и предлагали свои решения.

Это могут быть застекленные коробки Джозефа Корнелла со сказочным содержимым, которые Степанова уподобляет «секретикам» советского ребенка, или горячий заочный спор Марины Цветаевой с Осипом Мандельштамом, спор о священном сохранении или брезгливом отбрасывании прошлого, кончившийся «в буквальном смысле слова ничем: такой же пылью, двумя неизвестными могилами в разных концах многомиллионного кладбища». 

Как говорить о памяти — после того как катастрофы XX века сделали все, чтобы разорвать ее цепь? Исследовательница [профессор Колумбийского университета] Марианна Хирш называет язык разговора о памяти, который сложился сейчас, постпамятью.

Это слово хронологически предшествует «постправде» — оба слова констатируют, что с живым феноменом, без приставки «пост-», нам уже не придется иметь дела. Само название «Памяти памяти» говорит о жанре некролога.

Но ведь некролог и должен разбудить память — как же произнести надгробное слово самой памяти? 

Приходится подбирать слова, чтобы они стали живой водой, которая сумеет память воскресить. Язык разговора должен стремиться к невозможному: приблизиться к состоянию какой-то магической субстанции, о какой, наверное, грезили ученики Николая Федорова — русского философа, видевшего цель человечества в воскрешении всех предков.

Этот язык должен быть вдумчивым, пристальным, зримым, полным эмпатии и в то же время готовым к остранению: в книге Степановой разваливающееся в печи полено охает, а имя прабабушкиного болгарского возлюбленного — Дмитрий Пенчев-Хаджигенчев — звучит как считалка.

Иными словами, этот язык должен постоянно меняться — а когда язык меняется, по-другому смотришь и на свою изначальную цель. Феномен памяти в книге Степановой соприкасается с другими темами и благодаря им становится все объемнее и многограннее: память и история, память и катастрофа, память и звук, память и вещи.

Наконец, самое важное — взаимосвязь памяти и этики. Взаимосвязь — то есть связь взаимообратная. Степанова выводит на свет своих мертвых. Те помогают меняться ее языку. 

Большинство из тех, кто уже написал о «Памяти памяти», не проходят мимо завершающего вторую часть разговора Степановой с вашингтонским историком-архивистом — речь шла как раз о готовящейся книге: «А-а, сказал он, это одна из этих книг — когда автор путешествует по миру в поисках собственных корней, таких теперь много.

Да, сказала я, будет еще одна». Этот диалог, в котором автор поневоле оказывается на этической высоте, сам ставит перед нами этический вопрос — ведь таких книг, как «Памяти памяти» в новейшей русской литературе еще не было, она не «еще одна», а «только одна».

Должно ли таких книг быть много? Должен ли всякий, чьи корни взывают к этому, написать такую книгу? 

Кажется, вопрос задан неправильно — спрашивать нужно, не «должен ли», а «может ли».

Нет, всякий не может: такая книга, обдумываемая всю жизнь (Мария Степанова не стесняется признаваться, что первые замыслы появились еще в ее детстве), пишется благодаря неустанной внутренней работе, общению с текстами («Я читаю все эти книги, как воду пьют, одну за одной, не удивляясь собственной ненасытимости»), восприятию культуры и истории как некоей вечно живой субстанции, большая часть которой по несправедливому закону природы становится «новым меньшинством, бесконечно уязвимым, униженным, пораженным в правах».

Публикация интимных писем предков, с одной стороны, выглядит как обнажение чужого неприкосновенного — как будто с их уходом ушла и тайна: «Выводя свою семью на свет общего обозрения, пускай со всею возможной любовью, лучшими словами в лучшем порядке, я все равно делаю Хамово дело: обнажаю беззащитную наготу рода, его темные подмышки и белый живот».

С другой стороны, это обнажение — то, что человек может сделать, чтобы понять: его предки действительно жили, они были людьми во всей полноте всего доступного людям, они были, по Мандельштаму, «тоже современниками».

Вчитывание в прошлое порождает мимесис, подражание: например, можно проследить параллели степановского письма с воспоминаниями цитируемого здесь Пастернака (и никак не с долгим-долгим письмом другого искателя прошлого, родственной души для Степановой, — Зебальда).

Но удивительней всего — время от времени просвечивающая явная родственность ее слога со слогом родных. Из обертонов частных писем складывается то «чередование мягкости и жесткости, бескомпромиссности и страдательности, которое я узнаю, как родное».

Здесь примешивается и сюжет о литературных амбициях, которые предки подавляли как несерьезные или мешающие жизни («опять прозвучало то самое мы-евреи: у тебя должна быть профессия»). Спрессованная, проникшая в прожилки той самой жизни, которой она якобы мешала, в ныне живущем потомке литература, во много раз усилившись, вырвалась наружу. 

Именно это подтвержденное, по-настоящему обретенное, заслуженное родство заставляет того, кто вспоминает, относиться к чужим текстам и историям как к своим собственным. Это ставит очередную этическую проблему, но тут же и подсказывает выход из нее.

Ведь перед нами не какой-то нечестный прием, а неотъемлемое свойство памяти. Если оно и не является ее драгоценной сутью, то лежит близко к ней. Это свойство называется аберрацией: одно связывается с другим, принимается за другое, разные явления сливаются в одно.

И чем упорнее исследователь стремится докопаться до истины, тем назойливее аберрация подсовывает себя, проникает в самую ткань работы. Особенно если интерес исследователя — выходящий за рамки профессионализма, личный.

И эта-то обманчивость делает личную память, неразрывно связанную с общей, еще более сложным материалом, чем казалось изначально. 

Конечно, осознание этого способно обескуражить. Подспудный мотив квеста Марии Степановой — неудача: она пишет, что в ее случае прошлое «все отводит и отводит ложку от загодя разинутого рта».

В одной из глав описана поездка в Саратов: тамошний знакомый сообщил Степановой адрес, по которому жили ее предки, она зашла во двор и все-все там узнала: «я вспомнила под этими окнами все, с таким чувством высокой, природной точности я догадывалась о том, как тут у нас было устроено, как жили здесь и зачем уезжали».

Через несколько дней знакомый позвонил с извинениями: оказалось, он перепутал адрес; «и это примерно все, что я знаю о памяти», — так Степанова заканчивает эту историю.

В другом месте, осознав неравенство документа давно прошедшей истине, она вспоминает момент разочарования: «Вместо респектабельного занятия — исследования или расследования — все, чем я занималась все это время, вдруг оказалось фрейдовским семейным романом, чувствительным романсом о былом». 

Это сказано с самоосуждением — какого ее работа совершенно не заслуживает. Слово «романс», вынесенное на обложку, кажется проявлением самоиронии, но на самом деле это прекрасное признание.

Отвлечемся на минуту от текста Степановой и вспомним об аберрациях совсем иного рода и качества — тех, с которыми мужественно боролся покойный академик Андрей Зализняк. Я говорю о «новой хронологии», запросто отождествляющей Россию с Ирландией и слепляющей нескольких императоров в одну фигуру.

Мне часто кажется, что «новая хронология», задорновская этимология, чудиновские иероглифы на поверхности Солнца — это несостоявшаяся поэзия, фатально принятая за науку.

У Степановой все по-другому: она пишет исследование о реальных вещах, но не называет его (подобно Солженицыну) «опытом художественного исследования», а сообщает ему легкое, контрастирующее с весомостью книги определение — «романс». 

Если, опять же в духе оправданных поэзией лингвистических выкладок, разложить это слово, мы получаем «роман с» — в данном случае роман с памятью, в обоих, разумеется, смыслах этого слова. То, что делает Степанова, — дело любви, ну а слово «романс» говорит нам о пении — и о том песенном жанре, к которому близка ее поэзия.

Романс — жанр городского фольклора, наполненный той самой избыточной красотой «секретиков», что казалась излишней в позднесоветском мире «достойной и бодрой скромности».

Под любовным взглядом эта красота раскрывается, «все рифмуется со всем», кажущаяся низость жанра становится совершенно неважной, а его общественность (все знают эти романсы, все их пели) парадоксальным образом высвечивает уникальность каждого поющего. 

В одном месте этой книги Степанова признается, что часто представляет себе такое: если бы у дней, конкретных дат в личной истории, были дети, сколько сейчас им было бы лет? Можно представить себе неменьшую абстракцию: если бы у целей была судьба?.. Когда-то давно Мария Степанова поставила перед собой простую цель — написать книгу о своей семье.

По мере многолетней работы эта цель чуть не пришла к провалу, но, преодолев множество испытаний и этических пропастей, взглянув во множество зеркал, которые держали перед ней предшественники, — она сумела-таки осуществиться. Рассказать о своей семье вдруг становится возможно. Становится возможно заново рассыпать и собрать мозаику.

«Памяти памяти» — это книга памяти громадного путешествия, и путеводная нить сохранена для читателей. 

Источник: https://meduza.io/feature/2017/12/28/pamyati-pamyati-marii-stepanovoy-o-chem-na-samom-dele-odna-iz-vazhneyshih-knig-napisannyh-v-2017-godu-na-russkom-yazyke

Ссылка на основную публикацию